В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьими инструментами были топор и лом, надолго покидал свой дом. Он рубил вековые сосны там, где еще не ступала нога горожанина. Потом были рельсы — тяжелые, холодные, требующие нечеловеческого упорства. Его руки помогали поднимать опоры для мостов через бурные реки Севера.
Вокруг кипела другая жизнь. Страна будто сбрасывала с себя старую кожу: появлялись новые дороги, грохочущие составы, поселки с дымящими трубами. Роберт видел это каждый день. Но он смотрел не только вперед, на прогресс. Его взгляд чаще останавливался на лицах рядом. На спинах, гнущихся под балками. На тихом стоне уставшего человека у костра после смены.
Цену этих перемен платили такие же, как он. Приезжие из дальних губерний, молчаливые и оборванные. Рабочие, чьи имена терялись в ведомостях, а силы — в бесконечной череде задач. Они меняли ландшафт, но сами оставались тенями на его фоне. Их труд был фундаментом, о котором редко вспоминали те, кто будет пользоваться этими путями. Роберт понимал это, стоя у полотна дороги, которая уходила вдаль, унося с собой частицу чьей-то невидной, измотанной жизни.
